Здравствуйте, уважаемые
читатели! Наша рассылка является совместным проектом двух ресурсов -
"Миф.Ру" и "Библиотеки Тол-Эрессеа" - крупнейшего собрание
толкинистских текстов.
Сегодня мы предложим два небольших рассказа (в
некотором сокращении), отчасти объединенных своими героями - это рассказы о
людях, живших в Первую Эпоху. Впрочем, оба рассказа так или иначе связаны с
сегодняшним днем. Нион "В огонь и в
воду" На улице лил дождь. Это как обычно, к этому мы
привыкли. Жидкая грязь новостроек радостно облепила туфли, пятнышками усеяла
штанины снизу... это тоже нормально, было б удивительно, если б этого не
случилось. Ведь топать до остановки полсотни метров, а извозишься вся... хоть
бы скорее здесь асфальт проложили! ... Жидкая грязь стекала по усталому
лицу, гонец едва держался на ногах, задыхаясь от быстрой скачки.
-
Уходите, госпожа. Уводи детей и женщин. Это приказ. Мы нагоним вас позже. На
юг. Всех уводи, кого сможешь... - фразы его были короткими, рваными, но
четкими.
Высокая женщина с проседью в рыжевато-каштановых волосах только
на миг сжала зубы.
- Мой муж жив?
- Да, госпожа. Это его слова -
уходите.
- А... сын?
- Тоже. Мы держимся, леди, хотя гибнут
многие...
- Хорошо. Благодарю тебя. Мы уходим... ... Я ошалело
встряхнула головой. Это еще что за фокусы?
Спать надо больше, вот что...
Автобуса, как обычно, не было. Вот же черт! Эти странные звери -
городские автобусы - водились в наших краях очень странно - по весне и по
осени. То есть тогда, когда они, в общем-то, и не нужны, а вот в час пик их не
дождешься никогда. И у меня есть реальный шанс опоздать, а опаздывать-то мне
как раз и не нужно сегодня.
Порывы ветра рвали из рук зонтик, и,
промучившись несколько минут, я махнула рукой и подставила лицо холодным
струям. Может, хоть сон смоют.
Степь да степь кругом... Ни деревца, ни
кустика, только бурые холмы да унылые ряды домов в отдалении. Настоящие горы
начнутся, если отъехать от города на несколько десятков километров... Мы живем
на самой окраине, и если, стоя на автобусной остановке, повернуться спиной к
городу, можно вообразить, что ты далеко-далеко отсюда - таким высоким порой
бывает небо, так ровно колышется на солнце трава бесконечных холмов.
Впрочем, сейчас все это было скрыто за сплошной пеленой дождя, льющего с
упрямством обреченного. И с таким же упрямством топталась на остановке я - мне
все-таки нужно было сегодня уехать.
В голове вертелись обрывки так и не
написанной легенды, мешаясь со строчками песен, будничными мыслями о том, что
нужно сегодня сделать - список бесконечен, как эта степь, - и привычными уже за
два месяца размышлениями о персонаже...
Будем рассуждать логически,
думала я, подпрыгивая и переминаясь с ноги на ногу - холодно. Что мы имеем?
Имеем мы женщину 49 лет от роду, которая в один прекрасный, а точнее, ужасный
день вывела женщин и детей из осажденного Дортониона и увела, "терпя
опасности и лишения", в Бретиль и дальше, в Дор-Ломин. Еще мы имеем ее
прозвище - Мужественное Сердце. Что отсюда следует? Что имя это она получила
явно еще до войны - иначе оно бы вошло в хроники уже после всех событий. Что
характером дама отличалась жестким и волевым. Вот именно! Жестким и волевым. А
как отыграть ее, жесткость эту, в мирное время? Это хорошо в критической
ситуации - всех повел, что-то сказал, что-то сделал - глядишь, через пару сотен
лет присвоят имя подобающее. А в спокойные дни? Когда правитель - брат мужа,
когда у тебя взрослые сын и дочь и хлопот по хозяйству немного, муж все время в
разъездах, когда... когда на тебе - заботы не только домашние, но и
общественные, между прочим.
Стоп, сказала я сама себе. А где жена
правителя? Она-то почему этим не занимается?
А он вдовец, ответила я. И
сыновья его - почти ровесники твоему сыну, а стало быть, вместе с ним, да с
отцом своим - правителем Бреголасом, стало быть - на заставе. Кому ж еще
заниматься жизнью в деревне, как не тебе?
С этим ясно, вздохнула я.
Дождь хлестанул с новой силой. Автобусы вымерли. Да что они там, провалились
все, что ли?
Нет, не хотела у меня вырисовываться Эмельдир мирных лет.
Все тянуло на военные размышления. Так уж мы воспитаны - все нам подвиги
подавай...
А что, разве это не подвиг - увести народ из пылающей страны?
А ведь 49 лет, между прочим. Вон моей маме 52, так ей уже ничего не надо - ни
подвигов, ни рассказов, ни даже книгу прочитать - лечь бы на диван и не
двигаться. А я сомневаюсь, чтобы у беорингов жизнь была легче, чем у нынешних
людей. Да и продолжительность примерно одинаковая - если Беор Старый считался
долгожителем в 92 года, значит, явно годам к 80 они уже умирали. Как и мы, в
общем-то...
Тишина вокруг. Только машины жужжат, проносясь мимо.
... Тишина. Только пчелы жужжат в густом мареве душного полдня. Ни песен, ни
смеха в поле - жарко. Бесконечное поле ржи, склоненные спины, мелькающие руки и
светлые платки женщин и девушек.
Одна из работающих вдруг свалилась на
землю, отбросив сноп, затряслась в беззвучных рыданиях.
- Ох, бабы, не
могу больше... Все нет и нет письма... а давеча сон видела, будто убили
сыночка. Ох, Господи...
Темноволосая женщина одернула подоткнутый подол,
шагнула через ряды, наклонилась над упавшей.
- Не реви, Нюр... Вернется
твой Ванька, никуда не денется. А что во сне плохо видится, то наяву хорошо
сбудется. Правда, правда. Я вон как-то увидела, что дом сгорел - и в то лето мы
новый дом выстроили. Помнишь? Вставай давай, а то вернется Ваня - чем кормить
его будешь?
Всхлипывая, утирая слезы концом платка, женщина поднимается,
отряхивая подол, принимается за работу... .... Бррр! Да что ж такое-то!
Прямо засыпаю на ходу.
О! Слава те Эру, что-то едет! Из бесконечного
потока вырвался свет фар.
Ага, есть! Только не автобус совсем, а
маршрутка - крошечная такая "газель", в которой помещается от силы 10
человек. Они идут всегда переполненные, мест нет... да и стоят в полтора раза
дороже обычных автобусов.
Но сейчас выхода у меня нет - и так опаздываю.
Отряхнув мокрую куртку, я еле-еле отодвинула тяжелую дверь и полезла в глубину
под недовольное ворчание пассажиров, на которых сыпался град капель с моей
куртки и зонта. Ох, попался бы мне тот, кто эти "газели" приспособил
под городской транспорт!
Кое-как я угнездилась, честно отдала требуемую
сумму за проезд, не получив в обмен никакого билета, и даже начала согреваться.
Ехать почти до конечной, так что можно и подремать, можно почитать.
Я
огляделась.
Пассажиры как на подбор - женщины с детьми. Конечно, время
утреннее - все, наверное, в садики детей везут. Ребятня - пятеро пацанов не
старше лет шести - радостно плясала между коленями матерей, о чем-то болтая
друг с другом, шатаясь по проходу, задевая сумки, устраивала какие-то мены меж
собой... писк, смех, заглушающие шум мотора, рев время от времени... кажется,
их не пятеро, а по меньшей мере двадцать. Матери сидят хмурые, время от времени
перекидываются короткими фразами.
Тепло, дождь хлещет по стеклам.
Водитель лихо объезжает замешкавшиеся на светофоре легковушки. ...
Водитель лихо объезжал выбоины на разбитой дороге, машину подбрасывало и
трясло, кто-то ругался сквозь зубы. Матери прижимали к себе детей, испуганно
глядя в разбитые окна. Сверху, выматывая душу, налетал и отступал звук моторов.
Машину тряхнуло, едва не перевернуло на бок воздушной волной, скинуло
людей с сидений. Дружный визг на миг перекрыл рев снаружи.
- Гони что
есть мочи! - крикнула женщина, сидящая рядом с водителем. - Гони! - Обернулась
назад. - А ну, спокойно! Без паники! .... Стрелы свистели все ближе, из
леса налетел злобный вой. Лошади шарахнулись и захрапели.
- Гони! Что
есть мочи гони! - немолодая женщина, сидящая рядом с возницей - мальчишкой лет
13-ти, вырвала у него кнут, вытянула лошадей. Крикнула, не оборачиваясь: -
Накрывайтесь щитами, досками, тазами... спокойно, бабы!
Тяжелые телеги
мчались по широкой тропе к скалам... - ...Ваня, Ваня! Отдай Мише
машинку! Миша, отойди от окна!...
- Ма-а-ам, есть хочу!...
-
Мамочка, а нас не убьют?
- Нет, дитятко. Все будет хорошо...
-
Гони!
... На крошечный полустанок состав пришел поздно ночью. Станция
чьи-то-горы, стоянка полтора часа, пассажиров просим не покидать вагоны.
Пассажиры сидели перепугано и смирно, прижимая к себе спящих детей. Высокая
женщина выпрыгнула из одного из вагонов и пошла вдоль путей, силясь отыскать во
тьме домик начальника станции.
- Да пойми же ты, гражданка, - немолодой
и умотанный до предела начальник отбивался от настырной пассажирки, - ну ночь
на дворе, где я тебе эту лавочку достану? Закрыт продуктовый ларек и раньше
утра не откроется. Ну не найду я сейчас заведующего - он живет в деревне, а это
в 6 километрах отсюда. Вы же уедете раньше!
- У меня там полсотни
голодных баб, - негромко отвечала женщина, - и детей столько же. Мы два дня
продуктовые карточки отоварить не можем. А если они завтра помирать начнут?
- Да я-то что могу сделать? - кипятился начальник.
- У тебя есть
ключи от этой вашей лавочки, ты можешь ее открыть своей властью...
- А
если меня потом по шапке?
- Тебе, конечно, своя голова дороже, - устало
сказала женщина, поправляя платок. - А у меня там людям есть нечего. Я ведь все
равно от тебя не отстану, не уйду, пока своего не получу... Я не прошу
незаконного - помоги только карточки отоварить.
Ругаясь матом, начальник
поднял телефонную трубку... ... На узкой горной тропке лошади храпели и
пятились, пугаясь пустоты обрывов и непривычно высоких скал. Им заматывали
глаза тряпками. Уже давно все шли пешком, волоча на себе детей, но измученные
кони передвигались все медленнее. Тропа петляла, не поспевая за солнцем,
кренившимся все больше и больше, уползающим за тучи.
Крошечное горное
селение уже давно осталось позади, но несколько женщин оглядывались,
оглядывались, надеясь что-то различить между скал.
- И почему мы не
остались там? - вздохнула молодая девушка, прижимающая к себе малыша лет трех.
- Хоть на пару дней бы... отдохнуть.
- Сказали же - нельзя, - возразила
идущая рядом.
- Хорошо ей говорить,- негромко проворчала первая. - А
если у тебя дите измотанное... сама-то вот попробовала бы с ребенком по горам.
Что о чужих заботиться, если свой сын взрослый давно...
Услышав эти
слова, идущая впереди высокая женщина с выбившейся из-под платка седой прядью
оглянулась.
- Мой сын сейчас под стрелами, Ранэль, - проговорила она. -
Так же, как и муж. И ты это знаешь...
... Земля Сумерек - лесистые холмы
и низкое небо, озера с серой водой и влажный ветер. Измотанных беженцев уводят
по домам золотоволосые ясноглазые люди. Женщина, разучившаяся улыбаться,
негромко беседует с братьями-правителями, порой окидывая внимательными
взглядами шумную улицу селения.
- Ни весточки не было от них с тех пор,
- сказал один из братьев, отводя глаза. - А потом мы услышали, что твой муж
увел воинов в лесное укрытие и теперь воюет скрытностью и хитростью. Надейся,
княгиня... надежда - все, что нам осталось.
- На все воля Единого, - еле
слышно отвечает женщина, до белизны сжимая пальцы... ... Автобус
тряхнуло, и я проснулась. За окном проплывали знакомые улицы. Дождь кончился...
Пассажиров в маршрутке поубавилось - только молоденькая девушка на
заднем сиденье тихонько напевала что-то крошечному ребятенку, пляшущему у нее
на руках... Истрепанный "Сильмариллион" из моей сумки вывалился,
страницы разлетелись по полу. Я торопливо собрала их и, едва не проехав свою
остановку, ткнула водителя в спину: остановитесь, мол.
Утренний город,
мирная жизнь. Шпиль Университета цепляет проплывающие низкие облака. Я подняла
голову к хмурому небу и, поежившись, побежала на работу...
Альвдис Н. Рутиэн "Гавани. Савсэм
после"
Южные предгорья Химринга. Стойбище вастаков.
Ночь. Костер. Несколько мужчин у огня.
Один из них - невысокий, но
кряжистый - был вождем этого племени. Точнее, того, что осталось от народа Бора
спустя все эти войны.
Вот не больше племени и осталось от народа:
Вождь называл себя просто - Бората, потомок Бора. С ним не спорили: называйся
как хочешь. С ним вообще предпочитали не спорить, будь то вопрос, которого
барана нынче резать, или подниматься ли их племени на недавнюю войну.
Вастаки жарили мясо. Мальчишка, лишь недавно принятый в собрание мужчин и
гордо именующий себя 'юный муж', настраивал фандыр.
- Хотите, я о
недавней войне спою? - спросил он. - Я у Древних слышал: такая песня - за
сердце берет.
- О недавней? Валяй, - кивнул Бората.
И юноша запел.
Собирали войско, взыскуя извечной цели,
- Лед на алой стали да
лед в глазах -
Лорд мой Маглор - благороднейший из менестрелей,
И
брат его Маэдрос, доблестью славный в боях.
Ибо вести пришли о том, что
соль земная,
Камень клятвы нашей, огонь и лед,
Ныне в Гаванях, и,
огнями играя,
Он руки наследника мастера ждет.
... И голос
Маглора: "Нолдор, вперед!
Да что ты стоишь, я же сказал -
вперед!"
И алый огонь в глаза, точно сотни свеч,
И
гулко звенит о плиты брошенный меч:
"Да кто ты такой, чтоб я жизнь
разменял на гнев,
И кто ты такой, чтобы приказывать мне?!"
... Я ушел оттуда и молча сидел у воды,
Там лишь плачет прибой, да
тростник у лагун поет,
И думал, когда ж наконец, о когда
Станет
железным усталое сердце мое?
... Я полночи искал их лагерь в чужой
земле,
И нашел, наконец, и узнал, кто остался жив,
И прошел к
шатрам, не глядя ни на кого,
И стоял перед Маглором, низко лицо склонив.
"Я вернулся, не зная, буду ли принят вновь,
Или мне отныне -
свобода, что горше вина".
Он сидел у огня, и, казалось, жег не
дрова,
А надежды чужие, да мысли, да имена. ...
Где-то к
середине песни из темноты вышел высокий эльф, закутанный в плащ с капюшоном.
Молча слушал, стоя поодаль.
- И где же ты этого ягнячьего блеяния
наслушался? - осведомился Бората, когда юноша допел.
- А: тебе не
понравилось? Но ведь так красиво и:
- За сердце берет, да? - передразнил
вождь.
- Я посижу с вами? - спросил эльдар, подходя. Вастаки молча
потеснились. - Я тоже хотел бы узнать, чем славному Борате не понравилась эта
песня.
- Ты был в этом, как его, Авер: Арен..?
- Арверниэне, -
подсказал нолдор. - Был. Мы все там были.
Бората выразительно посмотрел
на него, хотя что тут смотреть: черный плащ, капюшон опущен почти до
подбородка, и ничего больше не видать. Что это эльдар, а не человек, понимаешь
только по росту, узким плечам до выговору: он у Древних всегда напевный такой.
- И я там был, - подал голос юноша, сообщая об этом не столько Борате,
сколько эльдару. Говорить об этом Борате было не нужно - вождь лучше лучшего
знал, что все мужчины его племени, даже вот такие желторотые, ушли в
этот поход. Ушли просто потому, что поход объявил их алдар Маэдрос. А
он, Бората, скорее бы выучился ходить на руках, чем остался на стойбище, когда
алдар зовет на битву. Ну а вастаки, соответственно, скорее бы научились
есть носом и смотреть ушами, чем не пошли в поход, объявленный их вождем.
- :Я был, - повторил юноша, - и я видел это, видел своими глазами: какие-то
Древние и впрямь отошли, их не было в битве.
- Это и я видел, - зло
хмыкнул Бората. - Только петь надо о достойном, а не повторять всякую песню
только потому, что ее сложил Древний.
- А ты считаешь, - подал голос
эльдар, по-прежнему не открывавший лица, - что эти воины поступили недостойно?
- Да они хуже шавок, жрущих отбросы!..
Нолдор хмыкнул: цветистость
человеческих ругательств его восхищала не первый век.
- А те, что перешли
на сторону Эльвинг?
- Кхм: Кушать будете, господин мой? Мясо поспело.
- Не откажусь. Но ты не ответил на мой вопрос. А мне бы хотелось услышать,
что думает об этом вождь вастаков.
- Кхм: А ну-ка, - кивнул Бората одному
из своих, - отложи мне на краешек углей, чтобы не остыло.
- Так вот, -
начал Бората. - Для нас, к примеру, нет вопроса, кого и почему решил бить
алдар Морозного Пика. Наши прадеды пришли сюда, наши прадеды признали
его алдаром - и всё. Родичи у него в этом Авер:
- Арверниэне.
- Угу. :или не родичи - нам дела нет. Сказали воину: в поход, он - на коня и
в путь. И готов поспорить на дедовский клинок, и среди Древних таких немало. По
мне, только так и ведет себя настоящий муж. Пусть алдар его думает, на
кого нападать и с кем дружить.
Согласные кивки вастаков были ответом
Борате.
- Ладно, у Древних другие законы. У Древних простой воин может
сказать своему алдару: ты - последняя: кхм: кхм:
- Не
заслуживающий уважения.
- Точно! :не заслуживающий, и я твои приказы
исполнять не буду. Не желаю я, значит, пятнать своих рук братоубийством, и
потому перейду я на сторону Аве: тьфу ты, Гаваней, и буду я биться против тебя
и своих же товарищей, ибо ну вот по самое 'не могу' претит мне
братоубийство!
Послышался общий смех. Даже эльдар не удержался.
-
Во-во, - сверкнул глазами Бората. - Вот, значит, будут они противиться
братоубийству до последней капли крови. Только смешного тут мало, потому что
пришибут такого те самые, кого он защищать хотел.
- Это почему же? - в
голосе нолдора слышалось удивление.
- А потому что не придет же он к: как
ее..?
- Эльвинг.
- Ага. : и не скажет же он ей: 'Госпожа, я
решил биться против своих и потому выдайте-ка мне новый полный доспех, а то на
моем звездочки с восьмью лучами. А еще, госпожа, сбегайте до ближайших гномов и
купите у них шлем с забралом, а то те из твоих Древних, кого я хочу защитить и
кто знает меня в лицо:'
- Да, всё правильно. Дружинники Гондолина
просто знали в лицо дружинников Химринга. Я об этом не подумал. Они - тоже:
- Так что этих, хм, противников братоубийства, били с двух сторон. Пока он
будет объяснять моряку, что он не против них, а теперь вовсе даже наоборот, тот
рубанет да и дело с концом.
- Да:
- Так что лучше уж жить по
простому закону вастаков: кого вождь назвал врагом, того и бить.
Бората
взял прут с нанизанным на него мясом, вгрызся в сочащееся соком жаркое.
Эльдар терпеливо ждал, пока вастак доест. Потом спросил:
- Но ты таки и
не ответил на мой вопрос. Об ушедших от битвы. Почему ты считаешь их
недостойными?
- Да потому что это поступок труса!
- Разве? Ты сам
говоришь - кто хотел остановить братоубийство, тот всё равно участвовал в нем.
Только с другой стороны. А эти - они не убивали. Их руки чисты.
- Ахр! -
рявкнул Бората, не сдерживая гнева. - Хочешь не быть против алдара -
будь с алдаром! Хочешь спасать моряков - бери меч и защищай их, пока они
тебя не прибьют по ошибке! А вот так, спрятавшись в сторонке и сопли бархомой:
Кхм: прощения прошу.
Нолдор не обратил внимания на крепкое словцо - или
сделал вид:
- Но нежелание участвовать такой битве - это поступок истинно
Светлого:
- Светлого, мой господин? - переспросил Бората. - Может, даже и
святого:
Вастак помолчал и выдохнул:
- Святые: светлые: сволочи.
|
