СОВРЕМЕННИКИ О РИХАРДЕ РЕТИ

Чрезвычайно общительный, серьезный и высоко культурный человек, прекрасно владевший многими языками, исколесивший ряд стран Старого и Нового Света Рети является замечательной личностью и в общечеловеческом значении. В самой жизни он был чрезвычайно интересен. Каждый, даже минутный разговор его,—будь то характеристика отдельного шахматиста или этнографическая беседа на тему о западно-европейском городе,—всегда изобиловал рядом остроумных замечаний, как-то особенно располагавших к этому человеку. Во время международного турнира в Москве (1925) у стола Рети постоянно толпилась публика, которая интересовалась не только игрой, но и самой внешностью и манерами венгерского художника-шахматиста.

Феноменальная память и фантазия Рети могут быть примером того, насколько шахматное творчество поднимает и развивает человека. Когда вспоминаешь, что Рети играл вслепую 29 партий (мировой рекорд!), делается как-то страшно за его умственную систему, которой в этот момент приходилось работать, как канатоходцу на тонкой проволоке под куполом цирка. Нам вспоминается одна характерная деталь. В перерыве сеанса „вслепую", который давал Рети в Ленинградской филармонии (1926 г.) на 16 досках, я спросил его, как он оценивает свое положение, на что последовал безошибочный ответ, из которого стало ясно, что кроме положения он определил и квалификацию каждого из своих противников. Но затем, к моему величайшему удивлению, Рети перевел разговор на постороннюю тему. Он горячо заинтересовался репертуаром наших театров, перспективами музыкального сезона и т. д. Это не помешало ему при возобновлении сеанса повторить все 16 досок с потрясающей точностью, что вызвало бурю аплодисментов всего зала.

Рети как литератор, кроме прекрасного „Учебника шахм. игры", своей книгой "Новые идеи в шахматах" совершил целый переворот в шахматном мировоззрении. Эта книга, вышедшая в Вене в 1921 году, была динамитом, взорвавшим все накопленное годами понятие о дебютных принципах. Планы, которые никогда не приходили нам в голову, построения, развивающие фланговую стратегию, ходы, которые вызывали парадоксальные картины шахматного действия, — на самом деле были предтечей ультра-модернизма, величайшего врага шаблона.

Рети первый в своих книгах и статьях, блестящему стилю которых мог позавидовать любой мастер пера, выдвинул вопрос анализа шахматного искусства. Именно его мысли дают теперь основание утверждать, что в основе шахмат, как и всякого искусства, лежит творческая работа художника, работа над идеей. Действительно испытывает ли художник-шахматист "победу" или „поражение", получает ли удачное разрешение сочетание задуманных им комбинаций — все его творчество направлено к тому, чтобы доказать правильность и торжество идеи. Шахматная мысль подчеркивает характерное, устраняет случайное и побочное и дает нам возможность в короткий срок впитать в себя огромное количество образов, чувств, идей. Ошибочно думать, что эти идеи отвлечены. Они безусловно заимствуются из окружающего мира и все время видоизменяются сообразно жизненным условиям. Шахматы сквозь особую призму напоминают жизнь, хотя шахматные идеи в отдельных случаях доведены до такой степени совершенства, что поневоле опережают и дополняют идеи, существующие в нашей природе.
Я. Рохлин.

„Шахматная правда заключается гораздо более в идеях, чем в вариантах". Этой краткой фразы, сказанной Рети, достаточно для того, чтобы уяснить себе основу шахматного мышления безвременно ушедшего от нас великого мастера современной шахматной эпохи. И все шахматное творчество Рети протекло под углом зрения работы над углублением шахматной идеи. Значимость хода в шахматной партии в смысле установления максимума его идейной целесообразности — вот задача, к возможно полному разрешению которой всю жизнь стремился Рети.

Если напр, когда-то учили тому, что первым ходом 1. е2—е4 белые стремятся к скорейшему развитию, то как целеустановка, так и ряд прочих моментов этого движения получили в мыслях Рети новое глубокое содержание. Тут и теория пешечной борьбы в центре, и незащищенность пункта е4, и ослабление королевской позиции, и многое другое, что в свое время вызвало бы только улыбку на устах былых авторитетов

Когда Рети спросили, на сколько ходов в позиционной игре он может рассчитать вариант, он ответил, что ни на один. Это конечно принципиально утрированный ответ, чтобы тем резче подчеркнуть непонимание задающих такой вопрос о сущности шахматного творчества. В этом ответе однако кроется и другой смысл, характеризующий отношение Рети к отдельному шахматному ходу. Действительно, может быть он и рассчитывал позиционный вариант большей частью всего лишь на один или два хода вперед, но зато какая производилась им оценка в смысле идейной глубины этого варианта! Он ненавидел шаблон, которым считал всякий маневр, мотивируемый соображениями общего характера. В каждом ходе, вернее в каждой позиции он искал глубоко скрытый идейный смысл.
Он не признавал слабости хода, он признавал лишь слабость (неправильность) идеи. И если, наряду с исключительными спортивными достижениями, ему доводилось довольствоваться и скромными турнирнымирезультатами, то последнее обстоятельство являлось обычно следствием крушения каких-либо новых с его стороны идейных исканий.

Чем больше углублялся Рети в значение ходов, тем сильнее очаровывало его шахматное искусство своим комбинационным содержанием.
За последние годы своей жизни он — великий мастер идеи — пришел к окончательному убеждению, что будущее в шахматах принадлежит комбинации. В то время как у многих мастеров этот же взгляд покоится на личных вкусах и устремлениях, у Рети он создался на основании тщательного изучения позиционной шахматной идеи. „Мы комбинируем позиционно",— сказал он когда-то. Этой фразой он сделал попытку формулировать результаты своего позиционного анализа.
П. Романовский

'Шахматный листок' 1929,№12