Переводчик: Валентина Григорьева

    «Спустя несколько дней после бала Синтия была очень молчаливой. Молли, которая пообещала себе вволю наговориться с ней о прошедшем развлечении, была разочарована. Правда, миссис Гибсон была готова говорить об этом столько раз, сколько будет угодно, но ее слова всегда напоминали готовую одежду, в которой отсутствует всякая индивидуальность. Каждый мог бы воспользоваться ими и описать любой бал, лишь изменив имена собственные. Она неоднократно использовала одни и те же выражения, пока Молли не стали раздражать сами предложения и их очередность...»

Переводчик: Валентина Григорьева

    «В течение всех этих месяцев, что пролетели после смерти миссис Хэмли, Молли неоднократно размышляла над тайной, которой невольно завладела в тот последний день в библиотеке Хэмли Холла. Ей, неискушенной в житейских делах, казалось весьма странным и неслыханным делом, что женатый мужчина не живет со своей женой, что сын связал себя священными узами брака без ведома отца и не признается, что он муж такой-то женщины, тем, с кем он ежедневно общается. Порой Молли чудилось, что те десять минут откровения всего лишь ей приснились. И Роджер, и Осборн с тех пор хранили полное молчание. Ни взглядом, ни смущением они не выдали и намека на тайну, и даже казалось, что они выкинули ее из головы. Огромное горе, связанное со смертью матери, заполняло их мысли при последующих случайных встречах с Молли – с тех пор им доводилось редко общаться, - поэтому ей иногда казалось, что оба брата, должно быть, забыли, как она узнала их важную тайну. Часто она совершенно забывала о ней, но возможно, благодаря своему знанию, она смогла понять истинную природу чувств Осборна к Синтии...»

    «Убедившись, что назойливый брюнет не последовал за мной и, более того, покинул здание, даже не оглянувшись в мою сторону, я, без особой пользы, изучила таблицу валютных курсов и приступила к операции обмена. Получив взамен трех родных тысяч почти тринадцать казахстанских, я первым делом потащилась в первое попавшееся на глаза кафе, где ради поддержания сил и назло авторше уговорила пол-литровую бутыль акваминерале и чашку показавшегося весьма вкусным кофе (сразу оговорюсь, что упоминание ныне и в дальнейшем торговых марок и трендов не является ни скрытой, ни явной рекламой, а всего лишь средством создать правдивую атмосферу первой половины двадцать первого века). Несколько взбодрившись и обретя долю уверенности в себе, я предприняла вторую попытку покинуть аэропорт.
    Выбрав из толпы претендентов немолодого полноватого таксиста, к которому прониклась некоторым доверием (не думайте, что я по жизни такая уж осторожная и мнительная) я успешно загрузилась в видавшую виды Волгу и попросила довезти меня до недорогой, но приличной гостиницы, надеясь, что таксист справится с поставленной задачей. Надеждам моим суждено было оправдаться - таксист, подумав, предложил три варианта на выбор, и мне ничего не оставалось, как довериться ему окончательно...»

Нина Эптон. Любовь и англичане

    «Так что же такое любовь?» — вопрошал сэр Уолтер Рэли. Вопрос этот задавали себе несчетное количество раз бесчисленные поколения, и все же на него так и не было найдено вполне удовлетворительного ответа. Ответ Рэли тоже прозвучал, но оказался недостаточным,— что, вероятно, и входило в намерения автора. «Любовь,— писал он,— это красивый вид спортивного единоборства, которое быстро заканчивается; она похожа также на зубную боль и другие страдания, на игру, в которой никто не выигрывает; это наслаждение и раскаяние». В большинстве любовных стихов Рэли звучит серьезная, задумчивая нотка, но тема любви растворялась, превращаясь в «поток сладкой патоки», в устах большинства лирических поэтов века, которые могли играть на лютне или на гитаре, аккомпанируя собственным виршам в танцевальных ритмах. Этот облегченный вид любви был также искусственно превращен в пастораль, со множеством «ух как я люблю тебя!» — и все это было написано в стиле, который профессор В. де С. Пинто называет «диалогом на дрезденском фарфоре»; но эта бесплотная, литературная форма любви эпохи Тюдоров была лишь одним из нескольких возможных ее воплощений, о которых писали и размышляли поэты и философы. Вообще-то, Купидон — веселый малый, но он мог стать и опасным и, по общему мнению, обладал «всемогущей и грозной силой», которая способна довести мужчину до безумия и отчаяния. О жаре страсти и рабстве пола говорили снова и снова в этом веке крайностей, когда мужчин либо возвышали до уровня богов, либо низводили до степени животных.